Поиск по сайту
Перейти к контенту

Главное меню:

"Русская радикальная интеллигенция" Сергея Романовского

Авторы - статьи > Борисов Вячеслав

Автор: Вячеслав Борисов
Написано: 18.03.2021

Опубликовано: 19.03.2021



// Из книги: Романовский С.И. Нетерпение мысли, или Исторический портрет радикальной русской интеллигенции.
– СПб. Издательство Санкт-Петербургского университета, 2000, 368 с. Тираж 1 000 экз. Подписано в печать 02.08.2000 г. Научное издание. Автор – Романовский Сергей Иванович. Стр. 2, 3, 58-64, 66-88.
* Подг. к печати: 18 марта 2021 г. https://www.криминальныйсаратов.рф. Вяч. Борисов.
*
<…> Автор не ограничивается уже набившим оскомину анализом деструктивного влияния интеллигенции на слом российской, а затем советской государственности, он ставит вопрос шире – интеллигенция, как свободомыслящая социальная группа интеллектуалов, на всех отрезках российской истории находилась в оппозиции к властным структурам, отсюда и взаимное отчуждение интеллигенции и государства, отсюда же и ее "отщепенство" в глазах народа российского. <…> Стр. 2.
*
Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую… Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России … - интеллигенты они или мужики, - в них сила, хотя их и мало… А.П. Чехов. Стр. 3.
**
<…> Часть II. Intelligentsia. Стр. 57-88.
Глава 4. Кто вы? Откуда вы? Стр. 57-68.
<…> (Подчеркнем еще раз: не оспаривая тот факт, что именно П.Д. Боборыкин ввел в русский лексикон слово "интеллигенция", все же заметим, что сделал он это, вероятно, много раньше, чем принято считать, т.е. где-то в 60-х годах. Можно было бы, конечно, поднять все труды Боборыкина и установить истину, но нам на это занятие отвлекаться не хочется, поэтому ограничимся косвенными критериями своей правоты. И основным является тот, что такой тонкий и чуткий писатель, как А.П. Чехов, уже с середины 80-х годов не просто часто употреблял это слово, причем без кавычек и каких бы то ни было оговорок, но и успел невзлюбить тот пласт русских людей, которых по праву называл интеллигентами).
Об особом предназначении интеллигенции мы еще поговорим. Пока лишь заметим, что на Западе русским интеллигентом называют интеллектуала, находящегося в идейной оппозиции к власти [5]. Этим подчеркивается не столько культурологическая, сколько общественно-социальная значимость интеллигенции.
[5]. Художник и власть (круглый стол) // Иностранная литература. 1990. № 5 (слова Л. Аннинского); Грязневич В. Поводыри слепых (интеллигенция как социальный феномен) // Звезда. 1991. № 11. С. 107-113.
Применительно к ХIХ столетию можно безошибочно сказать, что и нигилисты, и народолюбцы, и кающиеся дворяне, не говоря уже о широком спектре разночинцев, - все это интеллигенция. Безусловно к интеллигентскому племени принадлежали и первые активные разносчики марксизма по российской земле. Интеллигентами были и такие "интеллектуальные ястребы", как М.А. Бакунин, П.Л. Лавров, П.Н. Ткачев и многие другие.
И.С. Аксаков удачно обобщил все эти социальные группы, назвав их "самосознающим народом". Можно даже сказать – и это не будет большой ошибкой, - что интеллигенция – это народ вне нации. Если же мы попробуем суммировать сказанное, то окажется, что интеллигенция (в широком смысле) – это "совокупность живых сил, выделяемых из себя народом" [6].  А можно и так: "…интеллигенция есть мыслящая среда, где вырабатываются умственные блага, так называемые "духовные ценности"" [7].
[6]. См.: Иванов-Разумник. Что такое интеллигенция? // Интеллигенция. Власть. Народ. М., 1993. С. 73.
[7]. Овсянико-Куликовский Д.Н. Психология русской интеллигенции// Там же. С. 385.
Но и с этим согласятся далеко не все. Ф.А. Степун, к примеру, считал интеллигенцию неким "орденом", ибо входят в него не по сословным, классовым или тем более образовательным признакам, а лишь по установочным, идеологическим [8]. Вот это, пожалуй, наиболее точно.
[8]. Степун Ф.А. Пролетарская революция и революционный орден русской интеллигенции // Там же. С. 293.
И. Берлин в книге "Русские мыслители" назвал феномен русской интеллигенции наиболее крупным вкладом России в мировую культуру. [9]. Это, конечно, не совсем так, ибо Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов, И.С. Тургенев, П.И. Чайковский, М.П. Мусоргский и еще десятки других русских гениев, таланту которых поклоняется мир, не были оппозиционерами, хотя и отражали дух нации. А коли включать в понятие "интеллигенция" просто всех деятелей культуры, то оно легко размывается и перестает быть характерно русским.
[9]. Хорос Вл. Интеллигенты всех слоев // Литературная газета. 1988. № 47 (от 23 ноября).
На самом деле, чтобы было ясно, о ком пойдет речь в нашей книге, не будем пускаться "в рассуждения мысли", а просто оговорим смысл используемых нами терминов, разумеется, не настаивая на истинности или единственности именно нашего толкования.
Представим себе такой образ. Нарисуем окружность, считая, что она как бы объемлет всю образованную часть русского общества: иными словами, эта окружность будет фиксировать полное множество интеллектуалов, т.е. интеллигенцию в широком (свободном) смысле слова; затем выделим в ней сектор небольшого размера, в него попадут все те интеллектуалы, которые занимаются творческим трудом. Наконец, выделим в этой окружности еще один сектор совсем небольшого размера, в него мы поместим только социально активную часть творческой интеллигенции, главное предназначение которой – использовать свои профессиональные навыки, чтобы "заводить общество". Цель их жизни – непрерывно воевать с существующими порядками, торопить историю и направлять течение общественно-политических процессов в то русло, которое проложено их видением будущности страны; одним словом, они непременно желают "выпрыгнуть из истории" [10], ибо их не устраивает та жизнь, которой они живут. Но одним им "выпрыгивать" скучно, поэтому они всегда стремились, да и сейчас стремятся, чтобы вместе с ними сиганула в неизвестность и Россия.
[10]. Кива А. Intelligentsia в час испытаний // Новый мир. 1993. № 8. С. 160-177.
Именно эта часть русских интеллектуалов и являет собой ту интеллигенцию, которая стала чуть ли не главным "баламутом" российской истории, именно она привлекает к себе внимание специалистов как социально значимая часть населения, и именно о ней мы поведем речь в этой книге. Ее имя – радикальная русская интеллигенция, а основное свойство ее интеллекта – это НЕТЕРПЕНИЕ МЫСЛИ.
К такой интеллигенции отношение в России было, мягко скажем, неоднозначным. Николай II, например, не переносил само слово "интеллигент", он хотел даже поручить Академии наук обосновать изъятие этого слова из русского лексикона. Хотя, если разделять отношение А.П. Чехова к русской интеллигенции, то последний русский государь сам был типичным русским интеллигентом – вялым, безынициативным и безвольным.
Если расставить все точки над i, то надо сказать прямо: никогда в России интеллигенцию не любили. Факт этот бесспорный. Спорны лишь причины подобного отношения. Думаю, что по прочтении  нашей книги они станут более ясными. Поэтому, не забегая вперед, пока скажу лишь главное.
Хорошо известно, что народ российский жизнью своей никогда удовлетворен не был. Он желал и боялся перемен, ибо интуитивно – и верно! – чувствовал, что любые изменения лишь еще более ухудшат его жизнь. К радикальным же перетряскам привычной жизни звала только русская интеллигенция. Поэтому на нее смотрели с надеждой, но чаще со страхом и даже злобой.
Стр. 58-61.
*
<…> Почитаем воспоминания "На чужбине" Л.Д. Любимова, родовитого русского дворянина: "Между народом и нами существовала еще прослойка… В прослойку входила интеллигенция. Наши отцы  презирали этот термин и никогда не применяли его к себе". Чуть далее: "Вот буквально то толкование, которое Плеве (министр внутренних дел. – С.Р.) не раз развивал отцу: "Та часть нашей общественности, в общежитии именуемая русской интеллигенцией, имеет одну, преимущественно ей принадлежащую особенность: она принципиально, но притом восторженно воспринимает всякую идею, всякий факт, даже слух, направленные к дискредитированию государственной, а также духовно-православной власти; ко всему же остальному в жизни страны она индифферентна" [12].
[12]. Лисочкин И. Интеллигенция: от неистового Виссариона до незабвенного Васисуалия // Санкт-Петербургские ведомости от 26 марта 1997 г. С. 5.
Сравним этот текст с "Воспоминаниями" С.Ю. Витте, где он описывает отношение Николая II к русской интеллигенции.
…В ноябре 1904 г. государь собрал совещание по поводу предложений, сделанных ему министром внутренних дел П.Д. Святополк-Мирским. Касались они значительных послаблений в традиционных сферах государственной жизни. Министр, к примеру, предлагал привлекать в Государственный совет "избираемых" и даже советовал царю даровать "полную свободу вероисповедания старообрядцам".
Далее предоставим слово С.Ю. Витте: "Самый вопрос, поставленный в совещании, для меня был признаком того, что Государь далеко ушел в своем политическом мировоззрении, ибо ранее, когда мне приходилось при докладе говорить: таково общественное мнение, то Государь иногда с сердцем говорил:
- А мне какое дело до общественного мнения.
Государь совершенно справедливо считал, что общественное мнение это есть мнение "интеллигентов", <…> [13].
[13]. Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960. С. 328.
Стр. 61-62.
*
<…> поскольку дух нации можно истребить только вместе с самой нацией. Пока она жива, жив и ее дух, жива и интеллигенция. К тому же в данном случае коммунистическая тирания почти полностью заглушила живой голос интеллигенции, но ее дух, дух противостояния, напротив, только окреп. Ибо сам факт существования такого феномена, как русская интеллигенция, свидетельствует о своеобразной многовековой болезни российского общества. Как только оно станет выздоравливать, влияние на него русской интеллигенции начнет падать [15].
[15]. Романовский С.И. Нетерпение мысли // Новый часовой. 1998. № 6-7. С. 363-369.
Стр. 62.
*
<…> И еще: интеллигенты-книжники страдали за "Русскую землю" в целом, они не болели "комплексом власти" в отличие от русских князей, которые за милую душу резали друг друга и тешили себя минутным превосходством своей силы. Успокоил драчливых русских князей татарский хан… Стр. 63.
*
<…> Однако даже петровские реформы, вырвавшие Россию из привычного болота и существенно поднявшие культурный уровень образованной части нации, не сделали русскую интеллигенцию влиятельной силой. Внимательный наблюдатель мог лишь зафиксировать потенциально опасное расслоение пока еще молчаливого общества, ибо в условиях жесткого самоправства Петра люди предпочитали работать, не разглагольствуя об общественных благах.
Первые же ростки русской интеллигенции, которые власть предержащим показались опасными, появились в царствование Екатерины II, в годы просвещенного абсолютизма. Власть эти ростки из русской почвы безжалостно вырвала, поместив издателя журнала "Трутень" Н.И. Новикова в Шлиссельбургскую крепость и доведя автора "Путешествия из Петербурга в Москву" А.Н. Радищева до самоубийства. С них, по выражению Н.А. Бердяева, начался "мартиролог русской интеллигенции" [19].
[19]. Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 1. С. 87.
Но главное (в будущем) свойство русской интеллигенции – ее отщепенство – прорезалось именно в ХVIII столетии. Ибо с того времени образованный слой русского общества стал иметь "е в р о п е й с к и е потребности, е в р о п е й с к и е взгляды на права личности, свободу совести и разномыслие", но продолжал тем не менее  пребывать в российской, т.е. отличной от европейской "обыденности". Стр. 63-64.
*
<…> Реформы Петра не только переворошили в России все традиционно русское, они противопоставили древнерусскому миросозерцанию бесспорные достижения европейской цивилизации, которые Россия стремилась как можно быстрее перенять. Поэтому, вне зависимости от энергии и реформаторских талантов преемников Петра Великого, Россия "пробежала" европейский путь всего за несколько поколений. Такая скорость чревата тем, что перенимаемое у Европы не успевало прочно укорениться в российской почве, а потому все новации касались лишь самого верхнего (образованного) слоя русского общества. До народных глубин они доходить не успевали. Стр. 64.
*
<…> Однако помимо факторов социально-политических прекрасной питательной средой для вызревания интеллигенции явились государственные механизмы сословного расслоения русского общества. Один из них – знаменитая петровская "Табель о рангах". Как отметил П.Н. Милюков, чин стал "основой" всех общественных отношений. После личных связей при Дворе именно чин стал главным проводником новой "культурной обстановки" [28].
[28]. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 3. М., 1995. 478 с.
Внутри сословия каждый имел свой чин: писарь – почетного гражданина, купец – гильдию, чиновник – ранг. Если случалось так, что кто-либо попадал между прутьями этой железной решетки, то он неизбежно становился разночинцем. Число таких людей с развитием культуры, науки, образования, просто с увеличением возможного разнообразия жизни общества, неуклонно росло. Именно как "междусословная культурная среда" и родилась  русская интеллигенция [29].
[29]. Там же. С. 211.
Люди, имевшие университетский диплом, но не попавшие в число "нужных" государству людей, оказывались для него "лишними" (не имевшими чина). Они-то и составили основной костяк разночинной русской интеллигенции [30]. Классические типы "лишних людей" И.А. Гончарова, И.С. Тургенева и других великих писателей ХIХ столетия – прекрасные портреты с натуры русских интеллигентов того времени. Они – порождение "табельной российской действительности" [31].
[30]. Аксючиц В. Орден русской интеллигенции // Москва. 1994. № 4. С. 79.
[31]. Сироткин В.Г. Номенклатура (заметки историка) // Вестник АН СССР. 1990. № 6.
Стр. 66.
*
<…> В свое время интеллигенция и в Европе "мутила воду". Затем, когда экономическая и политическая системы европейских стран стали функционировать согласованно, у интеллигенции не стало почвы для возбуждения народных масс – она сникла и потихоньку сошла на нет, т.е. из социально активной группы населения незаметно превратилась просто в интеллектуальных обывателей.
Когда же настал черед России перенимать экономические новации у Европы (время петровских реформ), в России как бы из ничего объявилась и интеллигенция: под русским соусом она хотела и у себя европейского благополучия, чтобы не щи, а куриный бульон лаптем хлебать [33].
[33]. Троцкий Л.Д. Об интеллигенции // Интеллигенция. Власть. Народ. М., 1993. С. 105-116.
Стр. 67.
*
<…> Обобщим сказанное. Вывод напрашивается очевидный. Интеллигенция типа русской могла появиться лишь в такой стране, где власть веками была бесконтрольной, а в силу нищенской жизни подавляющей части населения страны и резкой культурной и экономической расслоенности общества так называемая духовность русского человека стала не возвышающим его началом, а лишь вынужденной компенсацией материальных потерь, т.е. того, чем реально живет человек. Стр. 68.
**
Глава 5. Портрет с натуры. Стр. 69-78.
Жизнь в России во все времена складывалась своеобразно: она протекала "вне слов": слова были сами по себе, жизнь шла по своим тропам, проложенным среди болот, ухабов и крутых спусков, хотя "на словах" могла бы бодро мчаться по прекрасной асфальтированной магистрали.
Создается впечатление, что для радикальной российской интеллигенции только красивые слова и важны для жизни. Она искренне полагает, что все дело в них, что точно подобранные слова могут перевернуть жизнь, и интеллигенция не жалеет нервных клеток на смертельные схватки со своими "словесными" врагами, которые для счастья России, для процветания науки и культуры всегда держат наготове свой словесный рецепт.
Много написано, много переговорено, много напридумано красивых слов, в частности, о том, почему Россия живет так, что ее постоянно надо "спасать", чего не учли, что переоценили прежние правители, почему они делали то, а не это и так далее.
Происхождение подобной патологии следующее. Идеология петровских реформ безраздельно подчинила личность государству, но в то же время внесла в политику правительства своеобразную идеологическую двойственность: оно было вынуждено одновременно опираться на две взаимоисключающие силы – традиционную для православного человека сакральность самодержавной власти и европейское просвещение, без которого перенимать научные, технические, а тем более культурные новации у Европы было бессмысленно.
Просвещение и внесло в "русское общество не только западную образованность, но и европейский дух свободы, создавая идейную основу будущей интеллигенции – независимой от государства и оппозиционной ему общности, возникающей в тот момент, когда консервативная традиция государственного монизма берет верх над прозападнической тенденцией к просвещению и либерализации" [1].
[1]. Секеринский С., Филиппова Т. Родословная российской свободы. М., 1993. С. 16.
Если чуть понизить степень обобщения, то выяснится еще одна деталь – авторитарная власть никогда не нуждалась в людях имеющих собственное мнение, ибо рядом с такими людьми власть уже не воспринималась как авторитарная. Николай I, к примеру, любил повторять, что ему нужны люди преданные, а не умные.
Интеллигенция в России оказывалась поэтому обреченной на интеллектуальное отщепенство. "Это отщепенство, - пишет П.Б. Струве, - и есть та разрушительная сила, которая, разлившись по всему народу и сопрягшись с материальными его похотями и вожделениями, сокрушила великое и многосоставное государство" [2]. Да, соглашается с ним П.И. Новгородцев, отщепенство русской интеллигенции от государства имело "роковые последствия" [3].  
[2]. Струве П.Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины. М., 1991. С. 462.
[3]. Новгородцев П.И. О путях и задачах русской интеллигенции // Там же. С. 433.
Но все же связывать все беды России только с сущностными началами русской интеллигенции было бы неправильно. Будь крепки исторические традиции да прочны религиозные и нравственные начала русского народа, никакие стенания горстки вечно комплексующих интеллигентов ни к чему бы не привели. А они привели. Значит, надо копать глубже.
В.О. Ключевский выделял четыре основных импульса, существенно повлиявших в допетровской России на расшатывание нравственных основ  нации: падение Византии, борьба московского государя со своими боярами, пресечение старой династии Рюриковичей и церковные новшества патриарха Никона (раскол) [4].  
[4]. Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. М., 1983.
Россия тяготела к Византии, но в середине ХV века басурманы покорили Константинополь и столицы православия не стало. Россия еще не успела укоренить в своей душе идеи Христа, как ее поглотили монголы, а за два  с половиной столетия ига сменилось восемь поколений православных; после освобождения России в ХV веке это был уже исстрадавшийся, вымученный, догматизированный и отсталый Христос. Европейское христианство ушло далеко вперед, а Россия стала вынашивать затхлую идею "Москва – третий Рим". Идея оказалась утопической и поклонение ей в итоге привело к расколу, к окончательному надлому и срыву русской души – глубоко верующей, впечатлительной и темной. Московское православное царство стало, по выражению Н.А. Бердяева, "тоталитарным государством". А суть раскола русский философ видел в том, что раскол поставил под вопрос мессианское призвание русского народа, что православное царство, третий Рим "повредилось" государственной властью, а высшей церковной иерархией "овладел антихрист" [5].
[5]. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.
Истинное православие "уходит под землю". Далее раскол как бы трассируется через всю российскую историю: раскольничьей стала русская радикальная интеллигенция, считавшая, что властью в стране наделена "злая сила", по сути раскольничьим оказалось и диссидентское движение в середине ХХ века.
Раскол породил еще один феномен, его можно назвать "феноменом протопопа Аввакума". Суть его удачно, на наш взгляд, схватил В.К. Кантор: с этого феномена ведет свою родословную "принцип свободы вопреки", который мог опираться только на личную жертвенность. Именно тогда в России возник  принципиально "новый тип личности, которая не идет вместе с государством, а отстаивает себя вопреки власти, за свое слово отвечая жизнью" [6].
[6]. Кантор В.К. Личность и власть в России: сотворение катастрофы // Вопросы философии. 1998. № 7. С. 17.
Вот оно, чисто русское: протопоп Аввакум и пошедшие за ним сторонники старообрядчества явили собой один из первых, вставших во весь рост, типов русских интеллигентов, по духу прежде всего. Люди, сжигавшие себя ради веры, боровшиеся за свободу духа вопреки власти и обуявшего народ чувства стадного страха, стали объектом любви, подражания. Да, именно от старообрядцев, посеявших в русскую почву идеалы "свободы вопреки", ведет свою генеалогию радикальная ветвь русской интеллигенции.
Русская православная церковь уже к началу ХVIII столетия была бессильной и униженной. Она перестала быть той церковью, которая "не только имела когда-то великих святых и проявила великое духовное творчество, но и своею нравственной силой содействовала объединению русского народа и спасению его от татарщины и развала Смутного времени" [7]. Эта униженность православной церкви не могла не сказаться на прогрессирующем развитии депрессивного состояния русского национального духа.
[7]. Франк С.Л. De profundis. // Из глубины. М., 1991. С. 494-495.
Следующий этап болезни: апатия, безразличие, а по сути – паралич духа и привел в итоге к тому, что народные массы оказались глухи к спасительным стенаниям русской интеллигенции, что православие не стало той нравственной броней, которая в другой ситуации могла бы с легкостью отразить все удары по тысячелетнему укладу народной жизни. Сакральность души русского народа оказалась весьма неглубокой, ее хватило лишь на то, чтобы внутренне принять и даже оправдать насилие.
Да, в критический момент нравственный стержень народа быстро переломился, и народ российский не смог противостоять напору разрушительной стихии. А возможно – и это вернее – не счел нужным сопротивляться: кому? он же и явился этой самой стихией, она была для него родной, вполне русской по размаху и удали. Вывод, сделанный В.С. Соловьевым, приходится по этим причинам признать убийственно точным: "Власть духовная, носительница высшего нравственного начала в обществе, никакого нравственного авторитета у нас не имеет" [8].
[8]. Соловьев Вл. Когда был оставлен русский путь и как на него вернуться // Наше наследие. 1988, № II. С. 82.
…Мы уже отметили, что понятие "лишний человек" - не литературная выдумка классиков, в нем сосредоточено важнейшее и самое, пожалуй, пагубное свойство интеллигенции: ее органическая неспособность заниматься живым, каждодневным, утомительным делом. Когда-то интеллигенцию действительно отлучили от практически нужной стране работы, зато не очень активно затыкали ей рот, когда она о ней рассуждала. У нее и выработалась обманчивая иллюзия, что любое громкое слово и есть то самое настоящее дело. Как только интеллигенту надлежит решиться на что-либо конкретное, он охотно будет прислушиваться к своему внутреннему голосу и не сможет вполне отрешиться от обуявшего его нравственного недоумения. Для русского интеллигента принципы всегда брали верх над реальными проблемами повседневной жизни [9]. Поэтому он сам создает свой комплекс, преодолеть который не в состоянии. Русский интеллигент еще ничего не сделал, а уже всего боится.
[9]. Келли А. Самоцензура и русская интеллигенция: 1905-1914 // Вопросы философии. 1990. № 10. С. 52-66.
Вот что, к примеру, писал про своего Иванова А.П. Чехов: "Такие люди, как Иванов, не решают вопросов, а падают под их тяжестью. Они теряются, разводят руками, нервничают, жалуются, делают глупости и в конце концов, дав волю своим рыхлым, распущенным нервам, теряют под ногами почву и поступают в разряд "надломленных" и "непонятых""… [10].
[10]. Чехов А.П. Собр. соч. Т. 11. 1963. С. 308 (Письмо А.С. Суворину от 26 декабря 1888 г.).
Проблему усугубляет то, что житейские и даже профессиональные занятия интеллигента – не главная забота его жизни. Его предназначение – миссия спасителя: народа, России, человечества. Личный дом, семья, достаток истинного интеллигента не интересуют. Он выше этой мелкой бытовой возни. К тому же он всегда на людях, "он спасает народ, - да оно и легче и занятнее, нежели черная работа дома", - с едкой иронией заключает М.О. Гершензон [11].
[11]. Гершензон М.О. Творческое самосознание // Вехи. М., 1991. С. 82.
Такой интеллигент выстраивает в своем сознании множество химерических проектов, искренне считая их благодетельными. Однако практические его действия всегда оглядочны. Именно по этой причине, как считал русский юрист и философ П.И. Новгородцев, причиной кризиса интеллигентского сознания является его собственный "рационалистический утопизм". Для интеллигента он неразрешим, ибо кризис этот – порождение его сущностного начала. Неделовитость русской интеллигенции оказывается таким образом оборотной стороной ее идейности.
Сознание интеллигента неизбежно раздваивается: его миссия – осчастливить народ, он один знает, как это сделать, но сам ничего сделать не может и потому, отвечая в своем сознании как бы за все, он на самом деле ни за что не отвечает. З.Н. Гиппиус подобрала для этого феномена русской интеллигенции очень точные слова: "трагедия безответственности" [12]. Так интеллектуальная свобода, свобода как категория нравственная, вступая в зацепление с другими нравственными началами, оборачивается для интеллигента гордиевым узлом психофизических комплексов. Интеллигент всегда – друг разума и раб собственного сознания.
[12]. Гиппиус З. Живые лица. Л., 1991. С. 29.
В 1897 г. В.О. Ключевский [13] поделил русскую интеллигенцию на три типа. Их, сохраняя авторскую интонацию, мы поименуем более конкретно. К первому типу относится интеллигенция с примитивным интеллектом, это "люди с лоскутным миросозерцанием, шитым из обрезков газетных и журнальных". Ко второму принадлежат люди с догматическим интеллектом, "сектанты с затверженными заповедями, но без образа мыслей и даже без способности к мышлению". Наконец, к третьему типу В.О. Ключевский причислил интеллигентов без всякого интеллекта вообще. Такие люди, как "щепки, плывущие по течению", они "без верований и без мыслей, с одними словами и аппетитами".
[13]. Ключевский В.О. Неопубликованные произведения. С. 299.
А вот какого мнения о русской интеллигенции был А.П. Чехов. По его наблюдениям вся интеллигенция – это "слизняки и мокрицы". Далее: "Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая никак не может придумать для себя приличного образца для кредитных бумажек, которая не патриотична, уныла, бесцветна … которая брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать… вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях – и все это в силу того, что жизнь не имеет смысла…" [14].
[14]. Чехов А.П. Собр. соч. Т. 11. С. 388 (Письмо А.С. Суворину от 27 декабря 1889 г.).
Прочитав все это, ничего не остается, как согласиться с мнением М.О. Гершензона, что "сонмище больных, изолированных в родной стране, - вот что такое русская интеллигенция" [15].
[15]. Гершензон М.О. Творческое самосознание. С. 88.
Не очень симпатические характеристики. Признаюсь, неловко их было воспроизводить. Однако и великий историк, да и великий писатель, непосредственно наблюдавшие за деструктивной словесной суетней русской интеллигенции и точно зная, к чему это может привести, имели на них право.
Можно, разумеется, не обращать внимания на сердитую оценку В.О. Ключевского и не отнимать у интеллигенции единственное ее богатство – интеллект, а поступить иначе: просто перечислить то сущностное, без чего интеллигент уже и не интеллигент вовсе, и посмотреть, станет ли при этом его портрет более привлекательным. Тем более над этим размышляли многие и было бы несправедливо пренебречь плодами их анализа.
Иными словами, если А. П. Чехов изобразил эмоциональный портрет интеллигенции, то мы попытаемся подойти к этой задаче аналитически, т.е. разложить цельный образ на составные элементы, но так, чтобы из них этот цельный образ легко складывался.
Итак, основная черта русского интеллигента – его внутренняя оппозиционность системе, он ее не приемлет, а потому не помогает власти, а противостоит ей. Но противостояние интеллигенции всегда деструктивное, ибо русская интеллигенция беспочвенна. К тому же она наделена целостным (по сути тоталитарным) миросозерцанием, из коего проистекает лютая нетерпимость к инакомыслию и крайне опасный максимализм во всем.
Эти качества дополняют столь же типические штрихи: любовь ко всему народу и полное равнодушие к человеку, стремление к свободе для всех и пренебрежительное отношение к свободе каждого. Русскому интеллигенту свойственны к тому же чисто нервические протуберанцы интеллекта, причудливо переплетающиеся с удивительной "ленью души" (С.Н. Булгаков) и забвением собственной гордости, которое не может оправдать даже христианское всепрощение.
Интеллигент, как точно подметил С.Н. Булгаков, "порою впадал в состояние героического экстаза, с явно истерическим оттенком" [16]. Этот портрет дополняет еще один мазок, наложенный М.О. Гершензоном, - интеллигенция, по его мнению, в массе своей "безлична, со всеми свойствами стада: тупой косностью своего радикализма и фанатической нетерпимостью" [17].
[16]. Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции) // Вехи. М., 1991. С. 44.
[17]. Гершензон М.О. Творческое самосознание. С. 86.
Как ни странно, но заведомая деструктивность интеллигентской оппозиционности связана с ее беспочвенностью. Ф.А. Степун отметил, что именно беспочвенность интеллигенции и есть ее основная почва. "Будь это иначе, - пишет философ, - пригоршня беспочвенных идей, брошенная на вспаханную войной (первой мировой. – С.Р.) землю кучкою "беспочвенных интеллигентов", не могла бы дать тех всходов, которые она дала, - всходов, от которых содрогается мир" [18].
[18]. Степун Ф.А. Мысли о России // Новый мир. 1991. № 6. С. 228.
Беспочвенность интеллигенции, пожалуй, самая страшная ее трагедия потому прежде всего, что интеллигент всегда искренен в своих порывах, он вкладывает в них душу, но реальной отдачи не видит, а потому получает не удовлетворение, а лишь озлобляется и начинает новый виток метаний. К тому же порывы интеллигента всегда ориентированы на идеалы, но в реальной повседневности он вынужден служить лишь сиюминутным интересам, хотя уверен, что служит идеалу. По этой причине интеллигент с легкостью и столь же искренно эти идеалы меняет. Интеллигенция поэтому всегда отщепенна не только от народа, но и от власти, которой подобные "слуги" не нужны. Она неизбежно оказывается между жерновов и ее, как правило, перемалывают.
Интеллигент, не грех и повторить, живет в мире слов. Слова для него все: через них он видит мир, с их помощью выстраивает теории улучшения мира и считает их единственным благом. Интеллигент в мгновение ока становится рабом своей доктрины и непримиримым  хулителем спасительных идей других. Своя теория для него – идол. Русский интеллигент в силу все того же тоталитарного миросозерцания не мыслит своей жизни без идолов. Он их делает, как писал князь Е.Н. Трубецкой, "изо всего на свете: из народа, из партии, из формулы, из учения, в котором он видит "последнее слово науки"" [19].
[19]. Трубецкой Е. Максимализм // Юность. 1990. № 3. С. 64.
И самое страшное в том, что из предмета поклонения идол неизбежно становится единственным критерием нравственных обязанностей. Идолопоклонники по природе своей мечтатели. И коли идол для них тождествен идеалу, то, нетрудно себе представить, сколько зла в период "исторической хляби" принесли русскому обществу эти интеллигентские мечтания. М.И. Цветаева не зря заметила, что откровенные властолюбцы менее страшны государству, нежели мечтатели. Да, "революции делаются Бальмонтами, а держатся Брюсовыми" [20].
[20]. Цветаева М. Герой труда // Наше наследие. 1988. № V. С. 69.
Попробуем разобраться в нарисованном портрете более детально.
Н.А. Бердяев замечает, что "русская интеллигенция всегда стремилась выработать в себе тоталитарное, целостное миросозерцание, в котором правда-истина будет соединена с правдой-справедливостью" [21]. Причина все та же: отщепенство интеллигенции, сознание того, что она не нужна власти и полная внутренняя убежденность, что Россия без нее пропадет. Такая взаимонеприемлемая раздвоенность сознания диктовала свое, чисто интеллигентское видение окружающей действительности, в нем все было взаимосвязано и не оставалось места для сомнений и додумок. Такая целостность в глазах интеллигенции была гарантией истинности. Именно отсюда и проистекают максимализм интеллигенции, ее абсолютная нетерпимость к инакомыслию. Надо ли говорить, что именно тоталитарное миросозерцание сводилось у русской интеллигенции к погоне за миражами и абсолютами.
[21]. Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 1. С. 93.
Максимализм русского человека, его тягу к Абсолютному Н.А. Бердяев связывал с глубинной, подчас неосознаваемой его религиозностью. Это, конечно, так, ибо поклонение Абсолютному, без деформации сознания человека, может быть только религиозным. Но коли само миросозерцание русского человека тоталитарно, то он невольно как к Абсолютному относится и к продуктам человеческого разума, его сознание так устроено, что он внутренне всегда готов воспринять их как Абсолютную истину. Поэтому религиозное поклонение в России всегда органично сочеталось с идолопоклонством.
Нравственной базой одного из популярных у интеллигенции второй половины ХIХ века "социалистического миража" оказался невероятный сплав веры и атеизма как абсолютной веры. Русская душа, склонная к абсолюту во всем, не могла смириться с тем, что Господь допускает массу несправедливостей в реальной земной жизни. Раз так, то божеская жизнь не во всем правильна, значит, влияние Бога не во всем абсолютно. Абсолютным тогда можно провозгласить атеизм, допускающий самим влиять на жизнь так, чтобы сделать ее более справедливой, более божеской. Допустив такое, русская радикальная интеллигенция душой приняла возможность, а главное допустимость насильственного передела жизни. Это было фундаментальным нравственным преступлением перед верой. Совершив его, русские радикалы стали спорить уже по частным вопросам, касающимся средств такого передела.
Одним из первых истинный ужас за будущность России без Бога испытал Ф.М. Достоевский. Его "Бесы" - это вопль русского писателя, его заклинание: люди, не давайте воли гордыне! Гордыня – это без Бога! А без Бога – все дозволено! В этом – беспросветность. В этом – конец! Достоевский подобную будущность России не столько даже понял умом, сколько прочувствовал душой, сколько провидел сквозь время [22].
[22]. Плимак Е. "Трагедия гения". Достоевский и "нигилизм" в России // Свободная мысль. 1993. № 17-18. С. 77-89; Кантор В.К. Карнавал и бесовщина // Вопросы философии. 1997. № 5. С. 44-57.
Приведу классический образчик чисто интеллигентского видения "светлого будущего". Великий русский кристаллограф Е.С. Федоров, захваченный революционным бунтарством 1905 г. и даже вознесенный его волной на выборный пост директора Петербургского Горного института, публикует в двух номерах практически недоступного  для широкой публики ведомственного журнала (и на том спасибо) философско-методологическое эссе "Перфекционизм". В нем он обосновал так называемый "закон перфекционизма", т.е. более общее выражение закона эволюции Ч. Дарвина. Он как ученый-естественник понимал, что "в лоб" эволюционную теорию к развитию общества не пристегнешь. А очень хотелось, ибо она содержала все желанные для русского интеллигента факторы эволюции общественного развития: борьбу и выживаемость более совершенных форм.
И Е.С. Федоров сочиняет свой вариант "неравномерной эволюции". Правила же этой неравномерности и выводятся через законы перфекционизма. Для их обоснования он сделал все необходимые уступки строгой методологии: ввел представление о "консервативных душах", наилучшим образом приспособленных именно к данному моменту. Ясно, что консерватизм, по Е.С. Федорову, естественным образом переходит в реакцию. Появляются "реакционные души". Эти ради собственного спасения пускаются уже на все тяжкие, у них нет не только стремления к истине, но даже представления о ней. Вместе же с истиной, само собой, гибнет и справедливость.
Этим силам зла Е.С. Федоров в лучших традициях русского фольклора противопоставляет добрые силы. Это, конечно, "прогрессивные души". Дальше лучше предоставить слово самому Е.С. Федорову. Он в восторге от своих гонимых "прогрессивных душ": "В своем стремлении к высшей стройности, к "идеалу", они нарушают стройность, уже укоренившуюся, и чем глубже укоренилась такая стройность, тем уничтожение ее требует больше жертв, требует крови. Против этих душ законы, обычаи, общественная организация; но за ними истина, справедливость, нравственная высота, высшая красота" [23]. Бесы Достоевского у Федорова играют роль прогрессивных душ. Как говорится, приехали…
[23]. Федоров Е.С. Перфекционизм // Известия Санкт-Петербургской биологической лаборатории. 1906. Т. VII. Вып. 2. С. 29.
Русская радикальная интеллигенция, искренне желая спасти Россию, в итоге покалечила ее. Но, своротив шею монархии, интеллигенция, как точно заметил                  М.А. Волошин, и себе подписала смертный приговор. Спектакль с трагическим для себя финалом она поставила сама. Интеллигентские идеалы оказались не к месту и не ко времени.
Стр. 69-78.
**
Глава 6. Протуберанцы интеллекта. Стр. 79-88.
Остановимся на одном, но зато крайне любопытном сюжете. В середине ХIХ столетия, во время реформ Александра II, сформировалось характерное явление русской культуры – нигилизм – своеобразное диссидентство прошлого века. Само слово происходит от латинского nihil, т. е. ничего не признающий. В российской интеллигентской среде оно стало весьма популярным после выхода в свет в 1862 г. романа И.С. Тургенева "Отцы и дети", герой которого, Базаров, был назван автором "нигилистом".
Понятно, что само явление выдумал не И.С. Тургенев, он лишь тонким чутьем художника почувствовал те настроения, которые уже витали в определенной части русского общества, и навесил на них удачную бирку. Как написал Н.С. Лесков, он дал этому явлению лишь "пароль и лозунг". Сам же Лесков назвал нигилистов "уродами российской цивилизации" [1].
[1]. Лесков Н.С. Собр. соч. Т. 10. М., 1958. С. 17.
Получилось так, что появление романа И.С. Тургенева совпало с началом александровских реформ, которых после затянувшейся николаевской "зимы" ждали с каким-то нервическим нетерпением. И "отрицателями прошлого" поначалу стали именно нигилисты. Но они не были бы русскими интеллигентами, если бы довольствовались тем, что предлагалось реформаторами. Поэтому уже вскоре нигилисты стали отрицать и реформы, и методы их проведения. А от отрицания один шаг до борьбы. Так нигилизм стал конкретным проявлением русского максимализма, а в "нигилистов" вскоре перекрестили русскую радикальную интеллигенцию, разночинцев прежде всего, в чем большой ошибки не было.
"Пришел вонючий "разночинец", - констатирует В.В. Розанов. – Пришел со своей ненавистью, пришел со своей грязью… И это окружило его ореолом "мрачного демона отрицания" [2]. Понятно, что именно из нигилистов выросли народовольцы. Это же уродливое явление стало одним из истоков большевизма [3]. Когда большевики совершили государственный переворот, то, как отметил Н.А. Бердяев, к самым вершинам власти "подобрались" Хлестаковы, Верховенские и Смердяковы, ибо руководили революцией "нигилистические бесы", давно уже под разные идеи терзавшие Россию [4]. Мораль русской революции, что утверждал также и С.Л. Франк, - в нигилизме, он упорно развивался и инъецировался в русские мозги всю вторую половину ХIХ века [5].
[2]. Розанов В. Избранное. Мюнхен. 1970. С. 156.
[3]. Кантор В.К. Западничество как проблема "русского пути" // Вопросы философии. 1993. № 4. С. 25.
[4]. Бердяев Н.А. Духи русской революции // Из глубины. М., 1991. С. 252.
[5]. Франк С.Л. De profundis. Там же. С. 494.
Подобная, с позволения сказать, философия оказалась созвучной внутренним потребностям ленивых интеллигентских мозгов, и радикальная русская интеллигенция с легкостью необыкновенной через истерическую, яростную публицистику внедрила эти идеи в доверчивое русское общество. Тон этой публицистики стал нетерпимым, резким, "маниакальным". Подобную публицистику Н.С. Лесков назвал "клеветническим террором в либеральном вкусе" [6].
[6]. Аксючиц В. Орден русской интеллигенции // Москва. 1994. № 4. С. 78.
А вот что писал А.П. Чехов о любимце русских радикалов Д.И. Писареве: "Оскотиниться можно не от идей Писарева, которых нет, а от его грубого тона… Воняет от критики назойливым, придирчивым прокурором" [7]. Чехова возмутил тон, которым Писарев "общался" с произведениями Пушкина.
[7]. Чехов А.П. Собр. соч. Т. 11. М., 1963. С. 537. (Письмо А.С. Суворину от 11 марта 1892 г.).
Любопытно отношение русских нигилистов к науке, прежде всего к естественным наукам. По словам Н.А. Бердяева, оно было "идолопоклонническим", сомнения нигилистам-интеллигентам были несвойственны, русский же материализм был начисто лишен скептических начал, он был "верующим" [8]. Поэтому пропаганда новых научных идей русскими нигилистами мало что давала самой науке: они больше заботились о цветистости слов, чем вникали в суть дела. Так именно случилось с оценкой "Происхождения видов путем естественного отбора" Ч. Дарвина. Вокруг этого монументального труда в 70-х годах ХIХ века развернулась настоящая битва: русские дальновидцы, усмотрев в "естественном отборе" отчетливо социологический аспект, предложили и историю общества рассмотреть "по Дарвину" (статьи Н.К. Михайловского, С.Н. Южакова и др. в "Отечественных записках"). Заметим, кстати, что уже в советское время дарвинизм стал одной из "естественных" подпорок теории классовой борьбы.
[8]. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 39.
Весь политический, социальный и даже научный радикализм русской интеллигенции, ее непременное желание видеть в крайних формах политической борьбы кратчайший путь к достижению "народного блага" всецело исходит из наивной веры, что насильственное уничтожение врага и устранение "объективных" преград сами собой обеспечивают осуществление того, что они считают общественным идеалом. А ради достижения этой цели они готовы были на все – от безоглядного следования "Катехизису революционера" С.Г. Нечаева до претворения в жизнь "спасительных" для России рецептов немецкого социалиста К. Маркса.
Крупный русский философ С.Л. Франк в 1918 г. вынес свой приговор радикальной интеллигенции, столь "навредившей" российской истории: "Русская интеллигенция не оценила и не поняла глубоких духовно-общественных прозрений Достоевского и совсем не заметила гениального Константина Леонтьева, тогда как слабая, все упрощающая и нивелирующая моральная проповедь Толстого имела живое влияние и в значительной мере подготовила те кадры отрицателей государства, родины и культуры, которые на наших глазах погубили Россию. Тот семинарист, который, как передают, при похоронах Некрасова провозгласил, что Некрасов выше Пушкина, предсказал и символически предуготовил роковой факт, что через сорок лет Ленин был признан выше Гучкова и Милюкова…" [9].
[9]. Франк С.Л. De profundis // Из глубины. М., 1991. С. 494-495.
Подобный приговор можно и обжаловать. Во-первых, все же поняла и прочувствовала русская интеллигенция прозрения Достоевского. И именно поэтому судорожно заметалась в поисках "спасительного рецепта". Но российский государственный организм к тому времени уже был столь сильно поражен злокачественными новообразованиями, что лечить его интеллигентскими  пилюлями было бессмысленно. Во-вторых, Россию никто не погубил. Она жива по сию пору. Рухнуло все привычное, насиженное и любимое. Россия же попала в историческую трясину. Но любая трясина не бездонна. И хотя из эволюционного развития выброшено почти целое столетие, Россию болотная жижа не поглотила. Выбираться из нее действительно трудно. Но это уже другой вопрос. В-третьих, вне всякого сомнения, Ленин "выше" Милюкова уже хотя бы потому, что сумел взъерошить на целое столетие, а возможно и более, - полмира, а могучая Россия встала-таки перед ним на колени, и он со своими последышами вытворял с ней все, что вздумается, более семи десятилетий.
Вывод поэтому можно сделать вполне определенный: русская интеллигенция выполнила свой моральный долг так, как она его понимала, добросовестно и надрывно указав на все язвы, изъевшие страну. Язвы эти, кстати, были видны и без ее указаний. Но чтобы они не расползались по телу, чтобы лечить их терапевтически, нужно время и немалое. Интеллигенция же была нетерпелива и требовала немедленного исцеления. Добиться его можно было только хирургически, что, к несчастью для страны, и случилось. Единственное, что могло уберечь Россию от революционного скальпеля, ее нравственное здоровье. Но, как оказалось, и оно было подорвано.
Мы уже писали, что российским властям интеллигенция была не нужна, они относились к ней с плохо скрываемым пренебрежением; но и массам, за интересы которых витийствовали русские интеллигенты, они были чужды. Русский мужик, познакомившись поближе с "ходоками в народ", досадливо сплевывал под ноги и спокойно возвращался к своим нехитрым земным делам. А иногда, - что, кстати, также случалось, - сдавал этих ходоков полиции. Народники же, пытавшиеся навязать народу свою любовь, подавленные его неблагодарностью, ретировались по своим усадьбам да городским квартирам и начинали вынашивать более изощренные формы "любви".
Получается так: интеллигенция жизнь отдавала за благо народа, а тот ее не просто не замечал, он терпеть не мог этих непрошенных радетелей. Пропасть между интеллигенцией и народом со временем только расширялась, и это явилось объективным историческим приговором русской интеллигенции: власти она была не нужна, а народ российский и вовсе относился к интеллигенции "ругательно". К сожалению, - и это почти заурядный факт, - с момента появления на исторической арене радикальной русской интеллигенции (пусть это будет первая четверть ХIХ века [10]) история России "заболела либерализмом" и ее государственность начала сначала медленно, а затем все быстрее трухлявиться или таять, что по сути одно и то же.
[10]. Оболонский А.В. Драма российской истории: система против личности. М., 1994. С. 352.
Между тем весь трагизм народолюбия русской интеллигенции – в его несомненной искренности. Корни этого нравственного порыва уходят в мрачные времена раскола и неистовых петровских реформ. Их итогом явилась, в частности, пропасть, разверзнутая между господами жизни и невидимым их взору людским муравейником.
В ХIХ веке отторгнутая властью интеллигенция искренне верила, что тайна подлинной жизни и религиозной правды хранится в народе. Ничего, мол, у властей не получается, поскольку они сильно обидели народ и тот спрятал в себе правду русской жизни. За этой-то правдой интеллигенция и пошла "в народ" [11]. Народничество, по справедливому заключению Н.А. Бердяева, стало формой своеобразного покаяния русской интеллигенции. Они таким способом хотели вернуть свой долг народу.
[11]. Секиринский С., Филиппова Т. Родословная российской свободы. М., 1993.
Один из лидеров либерально-демократического движения начала ХХ века И.И. Петрункевич искренне восторгался народолюбческим порывом русской интеллигенции: она шла на эшафот, в ссылку, крепость "за общее благо народа". "Такое жертвенное настроение и глубокое сочувствие к народной массе, - пишет он, - не было ни случайным, ни эпизодическим" [12]. Вот только народ никак не хотел этого понять, он не желал ни от кого принимать долги и в первую очередь от интеллигенции. Ее он вообще всерьёз не воспринимал.
[12]. Петрункевич И.И. Из записок общественного деятеля. Воспоминания // Архив русской революции. Т. ХХI. Берлин. 1934. С. 212.
С государственной точки зрения, что точно подметил К.Н. Леонтьев, подобный антагонизм между интеллигенцией и народом должен был бы "радовать" власть предержащих, ибо благодаря ему у России появлялся шанс сохранить свое государственное устройство, поскольку народ (по такой логике) должен быть глух к разглагольствованиям русских интеллигентов. Почему? Потому только, что все идеи у интеллигенции якобы "заимствованные", а у народа – "свои". А только на свои идеи и можно опереться [13]. Реальная жизнь эти умопостроения русского философа, однако, не поддержала.
[13]. Леонтьев К.Н. Как надо понимать сближение с народом? // Интеллигенция. Власть. Народ. М., 1993. С. 63.
Да, русская интеллигенция никогда не знала, да и знать не могла своего народа, ибо жила не его, а своей жизнью. Более того, она, навязывая народу свою заботу, не пыталась даже защищать его каждодневные насущные интересы не только потому, что не имела о них представления, но главным образом в силу своих собственных взглядов на народные нужды. Их интеллигенция "всегда видела издали, на горизонте западноевропейских идеологий и в глубине своей беспокойной совести" [14].
[14]. Франк С.Л. De profundis. Указ. соч. С. 229.
Здесь надо отметить одну любопытную, можно даже сказать, парадоксальную ситуацию. Дело в том, что чувства интеллигенции к народу – а для ХIХ столетия это было тождественно ее чувствам к русской деревне – были двоякими.
На самом деле интеллигенты искренне любили русского мужика и в то же время терпеть не могли русскую деревню как элемент чисто русской цивилизации.
Причина здесь одна: русской деревни практически не коснулись петровские реформы, она как жила в ХVII веке, так и продолжала жить. Это была своя цивилизация. Культура народа и культура общества не имели ничего общего, а потому все спасительные рецепты интеллигенции деревня отвергала напрочь. Интеллигентов же (ходоков в народ) поначалу это искренне обижало, а затем они начинали люто ненавидеть деревню. Она не вписывалась в их теории, была жупелом, бельмом, оно мешало. Деревня олицетворяла собой исконную, по многим характеристикам даже дониконовскую, Россию, ее практически не коснулись интеллектуальные изломы многочисленных "столичных историй". Она жила своей жизнью. Можно сказать поэтому, что на протяжении многих десятилетий шла непримиримая борьба двух культурологических стихий, в которой народники должны были проиграть и проиграли.
И еще один нюанс. У демократической, т.е. революционно настроенной, интеллигенции никак не совмещалась любовь к народу не только с любовью к русской деревне, но, что еще более важно, с любовью к русскому государству. Народ интеллигенция любила, а с государством неистово сражалась. Подобное пагубное противоречие Н.О. Лосский назвал кризисом и одновременно тупиком интеллигентского сознания [15].
[15]. Лосский Н.О. Воспоминания. Жизнь и философский путь // Вопросы философии. 1991. № 11. С. 116-190.
Да, народ для интеллигенции был идолом, на него она молилась, в служении народу видела единственный смысл жизни. Поэтому когда коммунисты заимствовали у норвежского драматурга Г. Ибсена убийственный ярлык "враг народа" [16] и стали наклеивать его на "буржуазных интеллигентов", то они, понятное дело, не вдавались в какие-либо психологические тонкости, связанные с особым складом души русского интеллигента. Но слова были выбраны на редкость удачно, ибо они попали в самую точку.
[16]. В 1882 г. Г. Ибсен сочинил драму "Враг народа".
Достоевский сказал как-то, что если истина вне Христа, то я предпочитаю оставаться не с истиной, а с Христом. Народ и был Христом русской интеллигенции [17]. А потому, когда интеллигенцию не просто сознательно противопоставили русскому народу, но даже посчитали "врагом" его, то это стало куда более тяжким обвинением, чем те конкретные "преступления", которые вменялись интеллигенции в вину на многочисленных судебных процессах.
[17]. Сарнов Б. Заложник вечности (Случай Мандельштама) // Огонек. 1988. № 47. С. 29.
Однако вернемся в ХIХ столетие…
На идеологическом горизонте приблизительно с 70-х годов маячила крайне соблазнительная для поверхностного интеллекта "религия социализма". С ее высот спускаться на грешную землю интеллигенция не желала. "Кто раз был соблазнен этой оптимистической верой, - пишет С.Л. Франк, - того уже не могут удовлетворить непосредственное альтруистическое служение изо дня в день ближайшим нуждам народа; он упоен идеалом радикального и универсального осуществления народного счастья…" [18].
[18]. Франк С.Л. Этика нигилизма (К характеристике нравственного мировоззрения русской интеллигенции) // Вехи. М., 1991. С. 182.
…Весь ход российской истории, вплоть до начала ХХ столетия, идеально подготовил страну для восприятия социалистической утопии. Народ в России даже понятий о собственности никогда не имел. Еще в Московской Руси говорили, что "она не знала греха земельной собственности" [19]. Не имел он представления и о личных свободах. Зато весьма почитал справедливость. Чем не благодатная почва для посадки утопических идей. И вовсе тут не причем классовая борьба, созревание революционной ситуации и прочая чисто адвокатская казуистика.
[19]. Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 1. С. 128.
Марксизм, сплавив русский национальный мессианизм с русским же максимализмом и мечтами о сказочной реальности, достигаемыми, пусть и принужденно, но зато без особого  личного труда и враз, оказался тем приятным зельем, которым охотно травились лучшие русские умы конца ХIХ столетия и которое в итоге обезмыслило целую страну.
Русские мечтатели, стремившиеся к насильственному перекрою жизни, - от декабристов до С.Г. Нечаева и П.Н. Ткачева – были себе на уме. Они строили свои "теории", отталкиваясь от российских особостей и не утруждали себя ни экономическими изысками, ни социологическим анализом. Когда народился марксизм, то значительная часть российской интеллигенции искренне уверовала в него как в панацею. Но были и такие, кто отрицал всеядность марксизма, доказывая, что Маркс России – не указ. Наиболее яркие фигуры этого лагеря М.А. Бакунин и П.Н. Ткачев. Н.А. Бердяев полагает, что не К. Маркс, а Ткачев и Нечаев являются идейными предтечами большевизма, что именно у них Ленин учился безнравственности и вседозволенности.
Пересказывать "теории" Нечаева и Ткачева не имеет смысла. Скажем лишь, что эти изыски (сами по себе) являлись следствием взрывного характера развития русского общества, когда полный идеологический зажим вдруг взрывался ничем не регулируемыми и как бы избыточными для неподготовленного русского ума свободами. Неудивительно, что несбалансированная государственная политика рождала адекватную несбалансированную эмоциональную реакцию, ибо интеллектуальная свобода вдруг оказывалась как бы впереди, еще скукоженной прежним давлением нравственности, а потому идеи оказывались "выше морали".
Н.А. Бердяев в автобиографии "Самопознание" признался, что в основу своего миросозерцания он положил не бытие, не сознание, не волю, а свободу. Он пришел к выводу, что трагедия мира началась тогда, когда люди стали познавать тяжкое бремя свободы. Потому они с удовольствием и сбрасывают с себя эту непосильную ношу, чтобы облегчить душевный разлад.
"Я очень рано понял, - пишет Н.А. Бердяев, - что революционная интеллигенция не любит по-настоящему свободы… Еще будучи марксистом, я увидел в марксизме элементы, которые должны привести к деспотизму и отрицанию свободы" [20].
[20]. Бердяев Н.А. Самопознание (фрагменты книги) // Наше наследие. 1988. № VI. С. 47.
Все верно. Да и единение радикальной интеллигенции и народа так же оказалось мыльным пузырем. Он мгновенно лопнул, как только в России стало осуществляться то, к чему нетерпеливая  интеллигенция призывала свой народ более полувека…
Зашедшаяся в революционном экстазе народная стихия попросту отбросила интеллигенцию с дороги, как отбрасывают пинком ненужную ветошь. Революция, которую интеллигенция готовила почти целое столетие, холодной осенью 1917 г. подхватила ее, пожелтевшую от страха, и как опавшую с деревьев листву безжалостно разметала по землям своим и заморским.
Д.С. Мережковский, сочиняя в 1906 г. своего "Грядущего Хама", уже видел мысленным взором новую, еще не ведомую ему Россию. Он желал ее, как желают любимую женщину, и одновременно терпеть не мог ту Россию, в которой реально жил. Он насквозь был пропитан идеями А.И. Герцена, М.А. Бакунина, Д.И. Писарева и с удовольствием внедрял в головы читающей публики их разрушительный пафос. Он пытался расшевелить своим воспаленным нетерпеливостью журналистским пером народ, не умея понять глубинных, основополагающих начал русского характера: терпения, смирения и покорности; ему неведомо было, что это не рабьи, а божеские черты, а потому грех обращать в недостаток то, что является достоинством.
Неудивительно, что когда такие знатоки народного счастья, как Д.С. Мережковский, своими прямолинейными идеалами все же расшевелили распластанного на двух континентах и беспокойно спящего зверя, то "зоологическое начало" темного русского человека мгновенно прорвало тончайшую культурную пленку, покрывавшую Россию, и он, толком не понимая, что происходит, взъярился и в первую очередь прихлопнул тех, кто оторвал его от многовековой сонной одури, - интеллигентов. Если бы Д.С. Мережковскому в 1906 г. приснился год 1917, то он враз бы охолодел и, отерев со лба липкий пот, трясущимися губами промямлил: чур меня…
Уже в 1919 г.  академик В.И. Вернадский, за два года до того бесславно завершив свою деятельность демократа-преобразователя, стоя на капитанском мостике кадетской партии, полностью осознал всю нереалистичность демократического максимализма для России того времени. Ученый понял также, сколь губительным для будущности страны было разрушение российской государственности, которая в муках, в крови и в поте складывалась веками. Теперь она утрачена. Но вместе с Россией безвозвратно ушла с исторической сцены и старая русская интеллигенция – рухнувшие обломки российского государства раздавили ее. "Это хорошо, - пишет В.И. Вернадский, - ибо вина за многое, что совершилось и совершается, лежит на ней… Никогда в истории не было примера, чтобы мозг страны – интеллигенция – не понимала, подобно русской, всего блага, всей огромной важности государственности" [21].
[21]. Век ХХ и мир. 1990. № 1, С. 28.
Русская интеллигенция, таким образом, пала жертвой собственной эмпирической близорукости. "Духовное отчуждение" между интеллигенцией и народом, о котором еще в 1908 г. говорил С.Н. Булгаков [22], в 20-х годах завершилось мутацией русской интеллигенции в интеллигенцию советскую. Народолюбие по-интеллигентски и для нее, и для России кончилось трагически, советская же интеллигенция молилась совсем другим "богам". Если русская интеллигенция активно боролась с самодержавием, то советская преданно служила коммунистическому режиму. Так продолжалось до середины 60-х годов. Затем интеллигент стал читать и слушать, само собой, недозволенное – читать "самиздат" и слушать "голоса". Но еще А.И. Герцен говорил, что если интеллигент начал читать, то он непременно возненавидит власть.
[22]. Булгаков С.Н. Религия человекобожия в русской революции // Новый мир. 1989. № 10.
Так подспудно вызревала в интеллигенте двойная мораль и двойное сознание. Теперь он не только презирал идеалы, которым еще накануне поклонялся, но и начинал в душе презирать самого себя.
Очень узнаваемый портрет советской и даже постсоветской интеллигенции нарисовал Ю.А. Поляков: "Служа власти, интеллигенция мечтает о ее смене. Клянясь в любви к народу, боится и презирает его. Прославляя свободу, демократию, равенство, поддерживает тиранов и толстосумов… Разоблачая продажность, сама охотно продается, тем более что покупатели интеллекта всегда находятся" [23].
[23]. Поляков Ю.А. Зачинщица или жертва? Интеллигенция в эпохи смуты // Свободная мысль. 1996. № 2. С. 15.
Стр. 79-88.
(Романовский С.И. Нетерпение мысли, или Исторический портрет радикальной русской интеллигенции
// СПб. Издательство Санкт-Петербургского университета, 2000, 368 с. Тираж 1 000 экз. Подписано в печать 02.08.2000 г. Научное издание. Автор – Романовский Сергей Иванович. Стр. 2, 3, 58-64, 66-88).
*
18 марта 2021 г., г. Саратов.
***



Комментариев нет
 
Назад к содержимому | Назад к главному меню